Херсонес

Я сижу на старой стене, сложенной из светлых шероховатых камней. Камни нагреты солнцем и отдают мне свое тепло. Передо мной набросок старого города, план, выложенный такими же светлыми камнями в высокой траве и цветущих маках. Бывшие улицы, бывшие дома, бывший город. Руины доходят до обрыва и продолжаются в море. Да, думаю, город есть и под водой тоже. На самом обрыве, между двух столбов подвешен огромный, лишенный голоса колокол. Рядом с ним очередь из туристов с фотоаппаратами, все чинно ждут своей очереди. Девушки принимают соблазнительные позы, им нужно увезти с собой еще одно подтверждение своего существования, того, что они хороши собой -- у них есть ноги, попы, грудь и все это они стараются выпятить пособлазнительней. Клише соблазнительности взято из модных журналов, живым девушкам трудно конкурировать с фотошопом, но они честно стараются. Выглядит все это крайне глупо, по крайней мере на мой взгляд, но колоколу все равно, за 16 веков своего существования он видел и не такое. Мой жизненный опыт куда скромнее, но и мне тоже пофиг, я знаю, что туристы сейчас организованно пойдут фотографироваться с мраморными колоннами, а я останусь сидеть на теплой стене наедине с древним гордом и морем. И тоже украдкой щелкну своей мыльницей -- а это разве не глупо? Что я хочу зафиксировать? То, что было задолго до меня и не планирует закончиться после? Впрочем, нагло думаю я, из всех клоунов, встреченных мною здесь, я пока единственная, кто вписывается в ландшафт органично. То есть я по крайней мере не порчу вид, в отличие от этих, изгибающихся сладострастно девушек, понурых детей , упитанных тетушек в коротеньких брючках и их дрессированных мужей. Нет-нет, я тут вполне на своем месте. Херсонес действительно до такой степени мне подходит, что мысль о том, что отсюда надо будет уйти приводит в недоумение. Все тут совершенно мое и если есть на свете рай, то пусть это будет бесконечный майский день, высокая трава, алые маки, руины, море и солнце. Дождь тоже пусть будет, я пересижу его в маленькой пещерке на пляже, а как только он пройдет -- искупаюсь. И дальше пойду бродить по высокой траве, по старым стенам, под арками, я верну голос колоколу, потому что колокол не должен немотствовать.

И я спрыгиваю с невысокой стены и бреду в траве до невысокого откоса, смотрю на море, по морю плывет кораблик. На кораблике человек, видит меня и нацеливается своей камерой. Я машу ему рукой, это будет хороший кадр, человеку повезло.

Когда находишь свое место, все там случается вовремя -- тележка с мороженным, тенистая улица с выставленными мозаиками. Я ем эскимо и рассматриваю монохромные орнаменты, огромные амфоры, черного котика, что в великолепном неведеньи развалился на древней плите, на которой чьи-то умелые руки сотни лет назад выложили затейливый неяркий узор. Котик плевал на вечность, ему можно все, и на фресках валяться и на прием к английской королеве.

Ухожу я без печали, хотя, будь моя воля -- не уходила бы никогда. Если бы в Херсонесе был креативный коммерческий директор, я бы предложила ему взять меня на работу привидением. Бродить лунными ночами по полуразрушенным стенам, завернувшись в белую простыню и пугать экскурсантов. Соответственно, пришлось бы делать ночные пугательные экскурсии. Думаю, это имело бы успех, так и вижу перепуганных туристов, в чесночных ожерельях, осеняющих себя крестным знамением.

У меня, кстати, вчера ночью что-то невидимое скакало по дивану и громко гремело пружинами. Я, с интонацией профессора Выбегаллы, сказала ему -- а ну ка брысь, пошло вон, нечего мне тут. И оно затихло.