zaz

Хорошая какая

zaz

глас народа

Я еще вчера не поленилась, посмотрела беседу Михалкова с Быковым, а секундантом меж ними был Соловьев. Надо сказать, я вообще жанр этот не переношу -- ток-шоу, даже типа интеллектуальное, которое показывают по каналу Культура. А тут такое. Оскоромилась по полной программе, ну хоть без рекламы, потому что в компьютере и то ладно. И эти вот приличные с виду мужчины обсуждали как надо любить власть -- сильно, или не сильно. Критиковать ли? Или признать уже, что она от бога и проникнуться обожанием? И еще они все время по очереди били себя копытами в грудь и объяснялись в любви народу-богоносцу. И друг другу признались, что глубоко и страстно веруют. А один гражданин из комментаторов сказал, что Михалков, как личность огромного масштаба безусловно имеет право на свое мнение. Тем самым как бы давая понять, что пока ты не не дорос до соответствующих масштабов, можешь пользоваться Михалковским мнением, свое иметь это хлопотно, да и нескромно.

Но я, как это не прискорбно имею эт самое.. мнение. Оно заключается в том, что актер пусть снимается в кино, а не обустраивает Россию, писатель пишет книги, а не выскакивает ото всюду с, как чертик на пружинке из коробочки,неумеренно и взахлеб пиздя на любую тему, а государство заботится о своих гражданах не ожидая какой-то там невъзебенной любви в ответ, а довольствуясь налогами. Скромней себя вести бы. И собственно все. Если богоносцу просто не мешать, он прекрасно справится, будет себе трудиться на свое благо и о власти не думать. Потому что хули о ней думать, если она тоже занимается своими делами -- служит народу. За деньги. И всем хорошо, и заебись. Так что ж вы, бляди, разводите тут соревнование кто кого качественней в жопу лизнет, и кто больший православный, и какой путь правильнее?
Это был вопрос. На него надо ответить. Но это вряд ли.

Верховен

Вчера по наводке Персика посмотрела фильм Верховена "четвертый мужчина". Про то, как довольно противный дяденька писатель, да еще и гомосексуалист, едет в другой город встречаться с читателями. И по дороге у него видения всякие мистического толка. А в этом городе его берет к себе блондинка и обихаживает всячески, трахает, кормит, останься, говорит, голубь. А дяденька увидел фотку ейного бойфренда и у него сознанье помутилось, потому что бойфренд накачанный такой, мышцастый, идеально там все -- туловище есть, а голову можно любую представить, потому что она все равно не нужная. И писатель значит нацелился бойфренда у тетеньки отбить. И совершает всякие действия для этого. А видения и сны продолжаются. И еще дяденька католик, он ходит в костел и там совершенно неприлично вожделеет Христа, целует ему ноги и снимает с него красные трусы, но тут эротический туман рассеивается, и оказывается, что трусов не было. Трусы -- это мистически-эротическая галлюцинация. А было просто распятие по которому дяденька елозил своими похотливыми ручонками. А тетенька та уже трех мужей схоронила и явно нацелена продолжать. Писатель это осознал в склепе, где пытался выебать бойфренда. Бойфренд, кстати, повелся, но дяденька не смог его трахнуть, поскольку сильно испугался за свою жизнь, вдруг осознав, что она висит на волоске. Ну, в общем, кончается все для дяди неплохо, его господь спас, не обиделся на наглые сексуальные домогательства, а послал Марию. Мария и отстояла писателя-гомосексуалиста и вообще довольно противного типа от сил зла. Но силы зла не расстроились и поволокли к себе другого гражданина, раз с этим не получилось. Ну и правильно, мне кажется, тот писатель вообще не стоил того, чтобы с ним заморачивались ни одни, ни другие, потому как был он чмошник, если по правде.
В общем, хороший фильм, атмосферный такой и поржать можно.

Потом я еще, раз уж пошла такая пьянка, посмотрела наконец Основной инстинкт, эталон, так сказать жанра. Там уже конечно, посерьезней все, но тоже присутствует и коварная красавица, забавляющаяся хитроумными убийствами и не дура потрахаться, и нервный мужчина, все норовящий кому-нибудь в морду заехать. Ну это вы знаете, инстинкт-то все небось смотрели, кроме меня. Смотрела я и думала, что надо же, вот восьмидесятые годы и нам показывают живых мясных людей с со страстями всякими, совокуплениями, опасными играми. Заняты, короче говоря все друг другом, не скучают. И вроде не так много времени прошло, а как все изменилось. Поди сейчас такое кино сними. Сначала возмутятся католики, потом гомосексуалисты, потом писатели, потом блондинки. Все сочтут, что их образ очернили и попытаются пресечь. Да еще куча откровенных сцен, значит все ханжи земного шара сбегутся и начнут кликушествовать, что, мол, это порнография. А тогда ничего, нормально, пошумели конечно чуток, что Шэрон Стоун без трусов ноги раздвигает, да и успокоились. Нынче же, при съемках фильма, или написании книги, надо первым делом думать, как бы не обидеть кого, а то по судам затаскают и вообще, сочтут за дешевую провокацию. Хотя человек, может провоцировать никого и не собирался, так просто придумал что-то интересное для себя. И получается, что вот эта вот ложно понятая политкоррэктность, искусство кастрирует, (кстати, в этом самом "четвертом мужчине" есть такая сцена, дяденьке снится, что блондинка всячески его гладит, он размякает и мурлычет, а тут она раз -- и отстригает ему член ножницами и победно машет им, членом то есть. Вот это оно самое и есть на мой взгляд, хороший образ оскопления искусства, наглядный очень). И тем становится все меньше -- про мясо нельзя, про бога нельзя, про гомосексуализм -- ни-ни, про негров только с придыханием (у Верховена, кстати, в фильмах этих кажется ни одного негра нет ни хорошего ни плохого, а это наверное теперь тоже нельзя). Шубу наденешь -- краской обольют, признаешься, что генно-модифицированная еда тебя не смущает -- затолкают в глотку кукурузу какую-нибудь, чтоб не смущал умы страшными словами. Про ребенка снимешь -- педофилию пришьют. А что, я читала такие отзывы на "Страну приливов", что ой-ой-ой, даже не по себе стало, что за мрак у людей в голове клубится. То есть теперь погоду делает воинствующий обыватель, серый, как сибирский валенок, болезненно самолюбивый и все, буквально все принимающий на свой счет. Остается писать и снимать про компьютерные технологии, компьютеры у нас пока не обидчивы и нет профсоюза роботов, значит можно не опасаться, что они подадут в суд за очернительство образа, если где например, промелькнет морально неустойчивый андроид-негодяй. А поскольку люди давно уже запутались в том что первично -- их жизнь, или то, что им показывают, они и в жизни стали какими-то того..кастрированными и высушенными. А что действительно --- сделаешь резкое движение, оскорбишь этим кого-то. Надежней сидеть дома и жать на кнопочки -- безопасно и гигиенично, такой суррогат жизни.

*хотела только фильм пересказать, а вон куда занесло.

молчание

Вчерашний день был ярок и красочен, и солнцем грел и душу радовал. Видимо на него ушли последние краски осени, потому что сегодня серость и деревья окончательно облетели. Впрочем, тепло, у меня открыто окно.

У меня открыто окно и в комнате свежо. Но закрывать не хочется, я держусь еще за летние привычки, не ношу пальто и сапоги, сопротивляюсь неизбежному. Я всю жизнь сопротивляюсь чему-то, но пассивно. Не воюю, а молча противостою. Молчать я умею, тут мне равных нет, перемолчу даже камень, мне это легко дается, таково свойство натуры. Сначала молчу о чем-то, потом забываю о чем молчу и впадаю в полное внешнее безмолвие. Внешнее не всегда означает полное, внутри могу вести увлекательные беседы на любые интересующие меня темы. О, мои внутренние интервью остроумны и искренни, я все могу объяснить и расшифровать. Думаю, окружающей среде не достается и десятой части моих откровений, да это и к лучшему, а то еще обидится кто.

Я думаю о разном. О чужих взглядах. Сегодня где-то был вопрос -- вы чувствуете когда на вас смотрят? Нет, я не чувствую, я знаю, на меня всю жизнь кто-то смотрит и если я позволю себе роскошь чувствовать это, то занервничаю, или начну сильно сутулиться.

О словах. Чувствуете ли вы, когда о вас говорят? Нет, я не чувствую. Я об этом даже не думаю. Помню, пару лет назад, я осознала, что возможно, обо мне разговаривают за моей спиной (не обязательно сплетни, просто, как это обычно бывает). Очень удивилась этой мысли, так и не примирилась с ней до конца. Впрочем, я с большим запозданием открываю для себя элементарные вещи и впереди мне ждет еще много любопытного.

О мыслях. Чувствуете ли вы, когда о вас думают? Да, чувствую, еще и как. А может, мне только кажется, проверить-то невозможно. Не будешь же в самом деле звонить кому-нибудь и спрашивать -- не думал ли он о тебе? То есть можно конечно, но совершенно незачем, мне нет нужды искать подтверждения своим ощущениям в реальности. В том, что считается реальностью. Да хотя бы потому, что я не знаю что это такое. Нет у меня определения реальности, это слишком субъективная и зыбкая штука для того, чтобы пытаться опереться на нее.

Опять же -- опора -- что это? Костыли, как на картинах Сальвадора Дали? Плечо, как в мечтах охуевших от взятого на себя веса дам? Убеждения, как у тех, кто не хотел бы додумывать мысли до конца в страхе осознать что конца не предвидится? Приходится признать, что подпорки мешают, но без них страшно.

Страх. Страху хорошо бы смотреть в лицо, но что делать, если окажется, что ты смотришь в злое зеркало, "в котором все доброе и прекрасное уменьшается донельзя, все же негодное и безобразное, напротив, выступает еще ярче, кажется еще хуже?" Зеркало можно разбить и миллионы осколков разлетятся по миру, наделав много бед, попадут кому-то в глаза, а кому-то в сердце. И сердце превратится в кусок льда. А Герд на всех не напасешься, так и будут ходить, замечая в каждой вещи лишь дурные стороны. Про Андерсена тоже думаю -- что это был очень печальный человек, представляю себе, как он бродит по своем сказочным городам -- худой, длинный и в цилиндре. Я недавно мерила цилиндр, теперь тоже себе хочу.

Еще я думаю о том, что хочу невозможного -- отсутствия фиксации, но я так же прочно зафиксирована во вне, как и все и с этим ничего нельзя поделать. А было бы неплохо расти только внутрь, чтобы наружу ничего не выбивалось. Пребывать в глубоком индивидуализме, "отчужденной и безличной форме существования". И тут даже не так важно, что на меня воздействуют извне, как то, что мне никак не хотелось бы оказывать своего влияния ни на кого и ни на что, а это конечно из области фантастики.

Бывают, впрочем, такие удивительные моменты, когда я не думаю ни о чем и это почти счастье. И вроде бы заслуживает отдельного разговора, но говорить об этом не хочется, пустое.

Вот, лучше еще одного Гуджу послушайте.

Гуджа Бурдули

Под Гуджу мужчины плачут. А слезы мужчин "разрушают озоновый слой"

перепись

Про совпадения еще. Я, когда из Крыма ехала, взяла у Риты в дорогу толстенького Акунина ну и к Москве как раз прочитала "Перед концом света", про перепись населения. Приезжаю, а тут оно самое. И народ шебуршится, одни значит по одним соображениям против, другие по другим, Лимонов в лучших традициях эрдмановского "самоубийцы", призывает всех, кто не переписывается, говорить, что они против потому, что в стране нет свободы собраний, хорошо хоть никто не самозакопался. Шуму много в общем. А мне что-то смешно было и я все ждала, приведет ли кто-нибудь выдержки из книги? Не попалось, значит, придется самой.


"Перепись -- первый шаг к цивилизованию не одного отдельно взятого слоя, а всей народной массы! -- горячо говорил статистик, размахивая чайной ложечкой. -- Воистину Россия -- страна огромных, неограниченных возможностей. Как здесь можно развернуться, если не боишься работы...
--А что старообрядцы? -- осторожно спросил гость. -- Не будет ли с ними трудностей?
--Это да, -- несколько померк стерженецкий идальго. -- Это большая проблема...

--Какие у вас основания надеяться, что повторная поездка будет удачнее? -- спросил Фандорин.
--Два, и оба стопроцентные, -- гордо сообщил Алоизий Степанович. -- Во-первых, я получил в губернии портфели для раздачи переписчикам. Дешевенькие, из коленкора, но портфель для крестьянина это о-го-го! Я сильно рассчитываю на этот стимул. Ну а во-вторых, меня будет сопровождать человек, который хорошо умеет разговаривать с крестьянами. Лев Сократович Крыжов, из ссыльных..Необыкновенная, чудеснейшая личность!..

"Чудеснейшим", правда, товарищ председателя Фандорину не показался..На вопрос, как он собирается уговаривать раскольников не противиться переписи, товарищ председателя презрительно сплюнул коричневой от махорки слюной.
--"Уговаривать". Эту публику уговаривать -- только хуже делать. Припугну как следует: мол, станете упираться -- казаки вас насильно пересчитают. Казаков они в жизни не видывали, да у нас в губернии их и нет, но тем оно страшнее. Мужик -- дурак. Его, дикаря сиволапого, надо к свету за шиворот волочь, да еще палкой погонять...


Косность, суеверие и тупое мужицкое упрямство. Лучше сдохнут, а нового в свою убогую жизнь не пустят. Помяните мое слово, еще дождемся из-за этой переписи гарей.
--Каких гарей? -- спросил Эраст Петрович.
--А это когда раскольники сами себя сжигают. Как во времена протопопа Аввакума....Для раскольника переписные листки -- Антихристова печать. Знаете, как они говорят? Нечистый перед концом света хрестьянские души считает, чтоб ни одна ни спаслась. Кто призывает в огонь, кто в землю живьем, а самые благостные -- запоститься, то есть голодом себя уморить."



Ну и так дальше -- с самозакапываньями и прочими ужасами. Я конечно не ожидала сразу по прочтении увидеть еще и шоу. Но пришлось и прям было мне смешно. Если что, я и сама не хотела бы переписываться, по одной простой причине -- не люблю отвечать на вопросы посторонних людей. Но до нас никто и не дошел. То есть были неопознанные звонки, но нашу коммуналку так просто не возьмешь -- все злобно затаились в своих комнатах и хуй кто вышел открывать. Думаю, родители меня по месту прописки переписали, а может быть и нет.перепись

Лицейский день

И тут небо стало принимать формы прозрачных сводов, деревья преобразились в колонны, в огромном зале со всех сторон появились люди. Они были в прекрасных одеждах, и лица их были прекрасны. Говорили о чем-то сдержанно, и чаще всего до меня доносились слова: «Девятнадцатое октября...» Некоторое время они бродили беспорядочно, но потом соединились в стройную массу. Перед ними поставили прозрачный инструмент, чем-то напоминающий рояль, но больше похожий на птицу, а не только на ее крыло. К этому инструменту, прихрамывая, подошел знакомый мне человек и открыл крышку. Дирижер взмахнул палочкой, полилась музыка, и люди запели высокими чистыми голосами:
Роняет лес багряный свой убор.
Сребрит мороз увянувшее поле,
Проглянет день, как будто поневоле,
И скроется за край окружных гор.
Пылай, камин, в моей пустынной келье;
А ты, вино, осенней стужи друг,
Пролей мне в грудь отрадное похмелье,
Минутное забвенье горьких мук.
Печален я: со мною друга нет,
С кем долгую запил бы я разлуку,
Кому бы мог пожать от сердца руку
И пожелать веселых много лет.
Я пью один; вотще воображенье
Вокруг меня товарищей зовет;
Знакомое не слышно приближенье,
И милого душа моя не ждет...

Москва

Стоявшие передо мной в очереди в кассу молодые нетрезвые азиаты, пробивали пять банок слабоалкогольного коктейля под названием "Черный русский". Я прям подвисла на этой теме, все никак не могла понять что это -- сознательная самоирония, или так просто?

возвращение

Белеют хаты в молчаливо-бледном рассвете.
Дорога мягко качает наш экипаж.
Мы едем в город, вспоминая безмолвно о лете...
Скрипят рессоры и сонно бормочет багаж.

Зеленый лес и тихие долы — не мифы:
Мы бегали в рощах, лежали во влажной траве,
На даль, залитую солнцем, с кургана, как скифы,
Смотрели, вверяясь далекой немой синеве...

Мы едем в город. Опять углы и гардины,
Снег за окном, книги и мутные дни —
А здесь по бокам дрожат вдоль плетней георгины
И синие сливы тонут в зеленой тени...

Мой друг, не вздыхайте — здесь тоже не лучше зимою:
Снега, почерневшие ивы, водка и сон.
Никто не придет... Разве нищая баба с сумою
Спугнет у крыльца хоровод продрогших ворон.

Скрипят рессоры... Качаются потные кони.
Дорога и холм спускаются к сонной реке.
Как сладко жить! Выходит солнце в короне,
И тени листьев бегут по вашей руке.


*Я вернулась

нет уж дней тех светлых боле

Вообще-то, холодный фронт победил и вот уже дня четыре как моросит ледяной дождь, задувает северный ветер и по небу ползут серые тучи. То сплошняком, то с пробелами, с просинью то бишь. И жизнь пошла какая-то не очень уютная с примитивными мечтами, например, о шерстяных носках и горячей ванне. Впрочем, пытливому уму и тут есть где развернуться, можно представлять, например, будто я на высокогорном Швейцарском курорте дышу холодным свежим воздухом, закутавшись в пуховое одеяло. В целях поправки здоровья и ухода от действительности. Этакая "Волшебная гора". Или вот еще вчера вечером, клацая зубами, нервно сдирая с себя многочисленные шкурки всяких утепляющих одежд, дабы заменить их на специальные ночные и поскорей внедриться в постель, я представляла себя воспитанником элитной английской школы. У англичан, как известно, подход к воспитанию детей суровый, но, на мой взгляд, очень правильный. А именно -- детей надо держать в холоде, скудно кормить, занимать спортом, рано укладывать в неотапливаемых комнатах, поднимать на рассвете и вообще, не миндальничать с ними ни при каких обстоятельствах. Тогда из них вырастут замечательные джентльмены и леди. Вот я на своей шкуре и ощущаю каково это -- становиться леди. Ничего, терпимо и, наверное, закаляет характер.

На этом простор для воображения не заканчивается -- проснувшись в восемь утра можно себе представить, что эти горы, сырой холодный воздух, побрякиванье колокольчика на шее у заблудившейся коровы, являющееся единственным отчетливым звуком, придающим объем окружающей тишине, происходят на севере Индии, или в Непале. А днем, прогуливаясь вдоль враз посуровевшего моря очень легко вообразить, будто ты например, в Шотландии и бродишь там, как какая-нибудь Джейн Эйр, или еще кто-то такой же одинокий, непонятый и романтичный.

В принципе, никто меня тут насильно не держит, в любой момент можно свалить, но я почему-то сижу, как на зарплате, или будто это такой спорт. И никто не валит, вот позавчера был день рождения у Маши, так это даже удивительно, сколько нарядных мальчиков и девочек собралось. То есть все пиздец какие стильные, красивые, в москве например, такого сложно добиться, всегда примажется парочка уродов, а тут -- как на подбор. Случайный прохожий был бы очень удивлен, заглянув в окошко Машиной мастерской и увидев, как студеной октябрьской ночью, на окраине поселка Щебетовка, пятнадцать красавиц и красавцев дико хохоча, играют в жмурки. Жмурки это я придумала, потому что надо же как-то согреваться, да и вообще, я еще по десятому классу помню, что эта незамысловатая игра очень веселит. Попробуйте как-нибудь, все что надо, это большая, не захламленная комната и несколько человек. Даже не обязательно пить алкоголь, потому что вштырит и без него.

Холод объединяет и сплачивает, все инстинктивно жмутся друг к другу и это не противно, поскольку оправдано. Пойду сейчас покупать себе фетровые стельки, а если повезет, то и шерстяные носки.
Говорят, что к выходным снова наступит лето, надеяться на это хочется, но не нужно, потому что надежда, это конечно ни что иное, как обратная сторона желания. А желать я что-то ничего не хочу. Поэтому просто -- "сюда, ко мне, прижмемся и вдохнем весь этот мир, свернувшийся по-лисьи. И отдохнем, конечно отдохнем."

А вообще все эти красивые люди, веселящиеся в столь мало подходящих для этого декорациях, всегда напоминали мне крыловских стрекоз, отчаянно пытающихся продлить свое лето, не желающих замечать жизненных реалий. Вот они сбились в стайку и порхают нарядные, веселые и бессмысленные. И эта их беззаботная отвага не может не радовать, как радует меня все безнадежное и недолговечное.