пятница, 18 марта 2011 г.
четверг, 17 марта 2011 г.
Ромул и Рем
Тут одно время ходила забава -- набрать что-то там такое и ждать. И компьютер заговорит с тобой мужским, или женским голосом. И, в зависимости от этого, он, значит, мальчик или девочка. Мой ноутбук кот. Он мяукнул, замурчал, свернулся у меня на коленях и тихонечко пыхтит, теплый. Может петь песни, а может и сказки говорить, плюс -- совмещен с тарелочкой и катающемся по ней яблочком, показывающей, что в мире творится. И еще сегодня он птичка.
Она живет на розовом кусте, между двумя шипастыми веточками. Шипы -- нелепое оружие розы, и у птички тоже есть защита -- длинный клюв. Но все это условность, что она может своим клювом, она же крохотная, чуть поболее шмеля. Мелкая птичка колибри -- кумир моего детства. У нее гнездо, в гнезде два уродливых и прожорливых ощипанных птенца, их надо кормить и согревать. Она серьезно и неутомимо кормит и греет. Потом они вырастут в маленьких птичек с острым клювом и павлиньими спинками райских оттенков. Поселятся в кустах роз и все по новой.
Там, главное, жизнь вокруг насыщенная -- машины ездят, люди говорят, самолеты летают. Но всего этого не существует для маленькой угрюмой колибри. Для нее нет ничего, кроме еды, птенцов и опасности. От опасности надо защититься, еду надо запихать в птенца. Советую, кстати, дождаться момента кормления желторотых -- просто удивительно, как глубоко она в них проникает, все кажется -- сейчас проткнет насквозь.
http://www2.geocam.ru/view/cam1513x...ird_webcam.html
Вот живет птичка колибри, вьет гнёзда в розовых кустах, хлопочет по хозяйству, это и есть ее жизнь. Странно, что гнездо -- в нашем, человеческом понимании -- символизирует уютную и безопасную жизнь. Если же посмотреть на жизнь птицы какое-то время, становится ясно, что ни уюта, ни безопасности там нет, сплошная суета. И, если б в ее маленькой головке завелась хоть одна лишняя извилина, отвечающая за самосознание, думаю, она бы застрелилась только от одного предвкушения столь мрачных перспектив -- всю жизнь ловить мух и кормить прожорливых уродцев, а потом быть съеденной кошкой. А ведь я так красива, думала бы она, для чего же это все -- эти нарядные перья с металлическим отливом, этот изящный клюв? Я же летаю, да так быстро, и, в конце-концов, я единственная умею летать задом наперед. Единственная из всех птиц! И что? Неужели вся эта красота и таланты, неужели они все нужны только для того, чтобы год за годом выкармливать уродцев? Но у нее нет лишних извилин, и она сосредоточенно выполняет свою маленькую программу. Для чего? Может, для того, чтобы я в детстве думала о ней с замиранием в сердце. Представляла себе ее -- крохотную, яркую и стремительную. Птичку-цветок. А скорее всего -- ни для чего, просто так, есть и все. И никакого уюта. Природа вообще крайне неуютная штука.
В детстве, опять же, мне уют очень нравился, да, я тогда была совершеннейшей мещанкой. И я представляла себе будущую взрослую жизнь -- этажерка с книгами, кресло-качалка, расписная ширма, много книг, крепкий чай в темно-синей, с золотым узором чашке, бутерброды с сыром и колбасой. Тихо, тепло, никто не лезет. Что это, если не уют в чистом виде? И куда это все делось? Чай я пью исключительно зеленый, мой дом там, где мой ноутбук -- в нем и книги, и ширма, и кресло качалка и многое, многое другое.
Да и куда вообще девается всё неуловимое? Вот станция метро Римская -- на месте -- широкая лестница, плавно выносящая ничего не подозревающих замотанных граждан к невероятной композиции -- распиленной пополам колонне, на которой восседают два гипсовых, совершенных в своей уёбищности младенца. Перспектива при этом великолепная, они очень гармонично там расположены. Один сидит лицом к публике, смотрит и смотрит на толпу пустыми, невидящими глазами, второй в профиль, на четвереньках, оба голые и старательно раскрашены трупными пятнами. Очень смешные, аж страшно, если приглядеться. И приглядывались поначалу, невозможно было не оценить, говорю же, очень грамотно устроители разобрались с пространством, сидят, родимые, как влитые. Два упырька -- Ромул и Рем. Но всему приходит конец, и взгляд у толпы замылился, и я привыкла тоже, не вздрагиваю больше от смешанного чувства восторга и веселого ужаса. Только все думаю -- а можно ли наложить друг на друга два фрагмента, с разницей в тринадцать лет? Вот я, сегодня, на каблуках и дурацкой белой шубе, поднимаюсь в толпе наверх, навстречу неподвижным, неменяющимся уродцам. А левее, на той же лестнице, сползают по стенке, ослабев от хохота двое. Они только что увидели Ромула и Рэма в первый раз, офонарели, нарядили того, что на четвереньках в яркую разноцветную шапочку с ушками (хэндмейд, хэндмейд, Катя вязала, только тогда это слово еще не употреблял никто), а второму, сидящему, нацепили на нос темные очки, и без того смешные, отдельно от ситуации -- совершенно идиотского вида очки, в широченной синей оправе с разводами, и нелепой формы. И отошли в сторонку, чтобы полюбоваться лицами граждан, упиравшихся глазами в эту нечеловеческую красоту. У людей и впрямь удивительное выражение возникало на лицах -- общее, одинаковое у всех. Вот идет человек, думает о своем, или и не думает вовсе, к чему в метро думать, одна ступенька, другая, пупсиков им не миновать, правильно сидят пупсики. И вдруг -- глаза, да глаза первым делом на лоб лезут, а потом уже и все лицо медленно меняет выражение. Удивление? Недоумение? Есть хорошее русское слово "ахуй", вот оно подходит. Людей было не очень много и ни один не ушел не ахуевшим слегка. И смотреть -- то на граждан, то на Ромула с Ремом было смешно до икоты, до слез.
Так вот меня интересует, где он сейчас, это смех? Должен же где-то порхать и переливаться , в сводах станции метро Римская? Нет? И нельзя ли мне хоть на долю секунды увидеть их -- хохочущих так, как я давно, возможно именно с того дня, уже не хохотала? Истуканчики -- вот они, а людей нет и смеха нет. Я-то есть, но это уже совсем другая я, а тот, второй, и вовсе помер вскорости. Это почему-то не укладывается в голове, не то чтобы я всегда об этом думала, нет, это как раз фрагментарное недоумение. Когда вот так, случайно окажешься там, где давно не был и кажется, что вот эта стенка, на которую опирались два, изнемогающих от хохота человека, она же еще может быть теплая, нагретая их спинами. И останавливаешься, прислушиваясь, словно в надежде услышать удаляющийся неудержимый смех. Но напрасно. Напрасно. Остается только лететь, мимоходом жалея голых нелепых младенцев. Лететь по своим делам, ловить мух и тащить их в гнездо. И надеяться, что тебя хотя бы не съест кошка.
*прочитала, кстати, что пупсы мраморные, а я их гипсовыми.. ну да ладно, их песни слова не выкинешь, мраморные под гипс пусть будут.

Она живет на розовом кусте, между двумя шипастыми веточками. Шипы -- нелепое оружие розы, и у птички тоже есть защита -- длинный клюв. Но все это условность, что она может своим клювом, она же крохотная, чуть поболее шмеля. Мелкая птичка колибри -- кумир моего детства. У нее гнездо, в гнезде два уродливых и прожорливых ощипанных птенца, их надо кормить и согревать. Она серьезно и неутомимо кормит и греет. Потом они вырастут в маленьких птичек с острым клювом и павлиньими спинками райских оттенков. Поселятся в кустах роз и все по новой.
Там, главное, жизнь вокруг насыщенная -- машины ездят, люди говорят, самолеты летают. Но всего этого не существует для маленькой угрюмой колибри. Для нее нет ничего, кроме еды, птенцов и опасности. От опасности надо защититься, еду надо запихать в птенца. Советую, кстати, дождаться момента кормления желторотых -- просто удивительно, как глубоко она в них проникает, все кажется -- сейчас проткнет насквозь.
http://www2.geocam.ru/view/cam1513x...ird_webcam.html
Вот живет птичка колибри, вьет гнёзда в розовых кустах, хлопочет по хозяйству, это и есть ее жизнь. Странно, что гнездо -- в нашем, человеческом понимании -- символизирует уютную и безопасную жизнь. Если же посмотреть на жизнь птицы какое-то время, становится ясно, что ни уюта, ни безопасности там нет, сплошная суета. И, если б в ее маленькой головке завелась хоть одна лишняя извилина, отвечающая за самосознание, думаю, она бы застрелилась только от одного предвкушения столь мрачных перспектив -- всю жизнь ловить мух и кормить прожорливых уродцев, а потом быть съеденной кошкой. А ведь я так красива, думала бы она, для чего же это все -- эти нарядные перья с металлическим отливом, этот изящный клюв? Я же летаю, да так быстро, и, в конце-концов, я единственная умею летать задом наперед. Единственная из всех птиц! И что? Неужели вся эта красота и таланты, неужели они все нужны только для того, чтобы год за годом выкармливать уродцев? Но у нее нет лишних извилин, и она сосредоточенно выполняет свою маленькую программу. Для чего? Может, для того, чтобы я в детстве думала о ней с замиранием в сердце. Представляла себе ее -- крохотную, яркую и стремительную. Птичку-цветок. А скорее всего -- ни для чего, просто так, есть и все. И никакого уюта. Природа вообще крайне неуютная штука.
В детстве, опять же, мне уют очень нравился, да, я тогда была совершеннейшей мещанкой. И я представляла себе будущую взрослую жизнь -- этажерка с книгами, кресло-качалка, расписная ширма, много книг, крепкий чай в темно-синей, с золотым узором чашке, бутерброды с сыром и колбасой. Тихо, тепло, никто не лезет. Что это, если не уют в чистом виде? И куда это все делось? Чай я пью исключительно зеленый, мой дом там, где мой ноутбук -- в нем и книги, и ширма, и кресло качалка и многое, многое другое.
Да и куда вообще девается всё неуловимое? Вот станция метро Римская -- на месте -- широкая лестница, плавно выносящая ничего не подозревающих замотанных граждан к невероятной композиции -- распиленной пополам колонне, на которой восседают два гипсовых, совершенных в своей уёбищности младенца. Перспектива при этом великолепная, они очень гармонично там расположены. Один сидит лицом к публике, смотрит и смотрит на толпу пустыми, невидящими глазами, второй в профиль, на четвереньках, оба голые и старательно раскрашены трупными пятнами. Очень смешные, аж страшно, если приглядеться. И приглядывались поначалу, невозможно было не оценить, говорю же, очень грамотно устроители разобрались с пространством, сидят, родимые, как влитые. Два упырька -- Ромул и Рем. Но всему приходит конец, и взгляд у толпы замылился, и я привыкла тоже, не вздрагиваю больше от смешанного чувства восторга и веселого ужаса. Только все думаю -- а можно ли наложить друг на друга два фрагмента, с разницей в тринадцать лет? Вот я, сегодня, на каблуках и дурацкой белой шубе, поднимаюсь в толпе наверх, навстречу неподвижным, неменяющимся уродцам. А левее, на той же лестнице, сползают по стенке, ослабев от хохота двое. Они только что увидели Ромула и Рэма в первый раз, офонарели, нарядили того, что на четвереньках в яркую разноцветную шапочку с ушками (хэндмейд, хэндмейд, Катя вязала, только тогда это слово еще не употреблял никто), а второму, сидящему, нацепили на нос темные очки, и без того смешные, отдельно от ситуации -- совершенно идиотского вида очки, в широченной синей оправе с разводами, и нелепой формы. И отошли в сторонку, чтобы полюбоваться лицами граждан, упиравшихся глазами в эту нечеловеческую красоту. У людей и впрямь удивительное выражение возникало на лицах -- общее, одинаковое у всех. Вот идет человек, думает о своем, или и не думает вовсе, к чему в метро думать, одна ступенька, другая, пупсиков им не миновать, правильно сидят пупсики. И вдруг -- глаза, да глаза первым делом на лоб лезут, а потом уже и все лицо медленно меняет выражение. Удивление? Недоумение? Есть хорошее русское слово "ахуй", вот оно подходит. Людей было не очень много и ни один не ушел не ахуевшим слегка. И смотреть -- то на граждан, то на Ромула с Ремом было смешно до икоты, до слез.
Так вот меня интересует, где он сейчас, это смех? Должен же где-то порхать и переливаться , в сводах станции метро Римская? Нет? И нельзя ли мне хоть на долю секунды увидеть их -- хохочущих так, как я давно, возможно именно с того дня, уже не хохотала? Истуканчики -- вот они, а людей нет и смеха нет. Я-то есть, но это уже совсем другая я, а тот, второй, и вовсе помер вскорости. Это почему-то не укладывается в голове, не то чтобы я всегда об этом думала, нет, это как раз фрагментарное недоумение. Когда вот так, случайно окажешься там, где давно не был и кажется, что вот эта стенка, на которую опирались два, изнемогающих от хохота человека, она же еще может быть теплая, нагретая их спинами. И останавливаешься, прислушиваясь, словно в надежде услышать удаляющийся неудержимый смех. Но напрасно. Напрасно. Остается только лететь, мимоходом жалея голых нелепых младенцев. Лететь по своим делам, ловить мух и тащить их в гнездо. И надеяться, что тебя хотя бы не съест кошка.
*прочитала, кстати, что пупсы мраморные, а я их гипсовыми.. ну да ладно, их песни слова не выкинешь, мраморные под гипс пусть будут.

Решила сегодня перестать ждать милостей от природы и попросту взять их у нее. А именно -- пошла на улицу в туфлях. Туфли и шуба отличное же сочетание для наших широт. Всю дорогу пристально и тревожно вглядывалась в ноги окружающих особ женского пола -- видела сапоги, угги, кроссовки ,ботильоны, а в туфлях никого. Я первая значит в этом году -- ура. В метро жэнщина в шубе и меховом горшке на голове смотрела на меня с неприязнью, значит правильно я оделась, да.
Была в Гиперионе, там оказалось вполне хорошо -- и книги, и цацки, и кофий отличный, и сливок не жалеют, и публика чистая, и котек ходит туда-сюда. И курить, курить можно, а поскольку помещение большое и потолки высокие -- дымом не пахнет. В общем, все, как мы любим. Прочитала еще, что там всякие концерты, спектакли и чтения по вечерам. Ну я-то угрюмец известный, мне предпочтительней днем, в тишине и пустоте, но, знаю, многие тянутся к такого рода мероприятиям, потому и сообщаю.
Что еще хотела сказать? А, да, от Москвы отколупывают ледяную корку -- кругом люди с ломами и заступами. Отколупывают и сразу увозят. Это что же, значит, скоро снега уже не будет совсем? Даже странно.
Была в Гиперионе, там оказалось вполне хорошо -- и книги, и цацки, и кофий отличный, и сливок не жалеют, и публика чистая, и котек ходит туда-сюда. И курить, курить можно, а поскольку помещение большое и потолки высокие -- дымом не пахнет. В общем, все, как мы любим. Прочитала еще, что там всякие концерты, спектакли и чтения по вечерам. Ну я-то угрюмец известный, мне предпочтительней днем, в тишине и пустоте, но, знаю, многие тянутся к такого рода мероприятиям, потому и сообщаю.
Что еще хотела сказать? А, да, от Москвы отколупывают ледяную корку -- кругом люди с ломами и заступами. Отколупывают и сразу увозят. Это что же, значит, скоро снега уже не будет совсем? Даже странно.
среда, 16 марта 2011 г.
Джером-Джером
...у меня несомненно были
все симптомы болезни печени, главный из которых - "общее нерасположение ко
всякого рода труду".
Сколько я перестрадал в этом смысле, не расскажешь словами! С самого
раннего детства я был мучеником. В отроческом возрасте эта болезнь не
покидала меня ни на один день. Никто не знал тогда, что все дело в печени.
Медицинской науке многое в то время было еще неизвестно, и мой недуг
приписывали лености.
- ...Эй ты, чертенок, - говорили мне, - встань и займись чем-нибудь,
что ли!
Никто, конечно, не знал, что я нездоров.
Мне не давали пилюль, мне давали подзатыльники. И, как это ни
покажется странным, эти подзатыльники часто излечивали меня на время. Я
знаю, что один подзатыльник лучше действовал на мою печень и сильнее
побуждал меня сразу же, не теряя времени, встать и сделать то, что нужно,
чем целая коробка пилюль. Так часто бывает - простые старомодные средства
сплошь и рядом оказываются более действительными, чем целый аптекарский
арсенал.
все симптомы болезни печени, главный из которых - "общее нерасположение ко
всякого рода труду".
Сколько я перестрадал в этом смысле, не расскажешь словами! С самого
раннего детства я был мучеником. В отроческом возрасте эта болезнь не
покидала меня ни на один день. Никто не знал тогда, что все дело в печени.
Медицинской науке многое в то время было еще неизвестно, и мой недуг
приписывали лености.
- ...Эй ты, чертенок, - говорили мне, - встань и займись чем-нибудь,
что ли!
Никто, конечно, не знал, что я нездоров.
Мне не давали пилюль, мне давали подзатыльники. И, как это ни
покажется странным, эти подзатыльники часто излечивали меня на время. Я
знаю, что один подзатыльник лучше действовал на мою печень и сильнее
побуждал меня сразу же, не теряя времени, встать и сделать то, что нужно,
чем целая коробка пилюль. Так часто бывает - простые старомодные средства
сплошь и рядом оказываются более действительными, чем целый аптекарский
арсенал.
понедельник, 14 марта 2011 г.
Пришла сегодня в магазинчик один по делу, а там тетенька сидит, товаровед, на столе у нее компьютер, телефон и парадный новогодний портрэт кролика. Я посмотрела сначала на него, потом на тетеньку и, думаю, надо же -- одно лицо. У нее такой же выдающийся нос с трепетными ноздрями, смешная верхняя губа, и что-то вроде нервного тика, или привычка -- время от времени (довольно часто), поводить этим своим носом и верзней губой из стороны в сторону, быстрое такое, совершенно кроличье движение. А вообще они там в этом магазине милые -- называют друг друга Ирочка, Машенька и Танечка.
А потом я проходила мимо рэсторана Морских Гадов, а рядом с ним несколько седовласых, солидныхморских гадов господ курили сигареты. И я нечаянно столкнулась с ними взглядом и прям залюбовалась -- вокруг них витал дым и черные легкие хлопья разорванного и испепеленного шаблона. Подозреваю, что хлопья видела только я, но столько тяжелого недоумения было нарисовано на малоподвижных и не склонных к этому выражению, лицах этих господ, что мое воображение быстренько подсуетилось. Так же бросалось в глаза, что им не нравится испытывать охуение недоумение, видится им в этом некий подрыв устоев и смутная угоза. Я бы постояла-порадовалась за них, но не хотелось пугать. А одета я, кстати, сегодня вполне прилично, немножко Достоевского, немножко ранней Коко Шанель, в общем элегантно и в сереньком. Уж не знаю, чего граждане остолбенели. И это не долго все длилось, объектом я побыла секунд пятнадцать, но как запомнилось. Прошла мимо и снова превратилась в субъекта. Подумала, что, возможно, я постоянно оставляю за собой группы озадаченных граждан, то есть увидела -- я быстро-быстро иду в плеере, на окружающих не засматриваясь, а они остаются стоять соляными столбами и в головах у них одна мысль -- шо це було? И на лицах обалдение. Надеюсь, что это не так, но годится, например, для какого-нибудь видеоклипа.
А потом я проходила мимо рэсторана Морских Гадов, а рядом с ним несколько седовласых, солидных
суббота, 12 марта 2011 г.
о себе да о себе
Почему, интересно, то, что нормальным людям кажется обычным и бытовым, для меня сродни подвигу? Ну, примирение с действительностью, систематический труд, необходимая для выживания гибкость в отношениях, забота о будущем, например. Уравновешивает же мою оригинальную натуру то, что поступки, для которых граждане обычно собираются с духом, обдумывают, ну штучные какие-то вещи, для меня самая бытовуха и есть. Не сказала бы, что это мое свойство сильно облегчает жизнь. Впрочем, я слышала, что жизнь у всех не легкая, так что нечего тут. Но вопрос был задан и на него следует ответить. Так вот, я думаю, это от лени всё. От глубинной киселеобразной лени, густо плещущейся внутри меня.
бумажки
Разбирая накопившиеся за долгое время бумажки, чувствуешь себя почем-то так, будто ты уже умер, а все эти листочки с картинками, записями и прочим, перебирает посторонний человек. И куда их теперь девать? Лучше всего было бы сжечь, но непонятно как осуществить. Хорошо, что теперь почти все в компьютере. Меньше мусора, меньше пыли. Обнаружилось огромное количество проявленной пленки. С ней что делать? Отсканировать, или выбросить? Настроение от всего этого портится, вот что.
Подписаться на:
Сообщения (Atom)
