среда, 10 марта 2010 г.

Ожила

Прям с утра почувствовала, что жить буду. Ну то есть кашляю еще и сморкаюсь, и в ухе пищит, но при этом понятно, что уже все прошло и даже захотелось пойти в гости. Это хорошо, а то неделя проведенная строго в компьютере, способна оказать на мозг непоправимое разрушающее воздействие, его надо уравновешивать какими-то внешними влияниями, они конечно тоже по большей части деструктивны, но я точно помню -- минус на минус дает плюс. А тут еще международный, в это время обострения случаются и потому мне довелось по ссылкам заботливых друзей начитаться всяких полоумных, которые пишут, что феминизм это зло, а бабы-дуры, но с ними может быть приятно, если они знают свое место, и каментов к этим полоумным от -- "вы не знаете, что такое феминизм", до "меняю право голоса на новые туфли".

Вообще, должна сказать, что в той жизни, которую принято называть реальной, мне куда реже попадаются такого рода тревожные безумцы, то есть вообще не попадаются, а интернете постоянно кто-то выпадает и это познавательно. Я только не понимаю, зачем с ними спорят и что хотят доказать, но это ничего. Тем более, мой личный опыт показывает, что бабы таки действительно дуры, да и мужики по большей части дураки, но как-то живут же все, голосуют за ЕР, чудно проводят друг с другом время, смотрят телепередачи, или ходят в кинотеатры, ездят в турпоездки на теплые моря. Так что не понимаю, в чем проблема , по-моему, мир гармоничен весьма, на каждую дуру найдется свой дурак и всем хорошо. Те, которые умные, тоже как-то устраиваются в жизни, в общем не вижу особых проблем и поводов для споров.

понедельник, 8 марта 2010 г.

В эту зиму с ума я опять не сошел

Когда я чихаю, или сморкаюсь, у меня противно пищит в ухе. Это дурацкий симптом, я не знаю что с ним делать, надоел. Вообще, та перезагрузка, которая положена человеку в январе, со мной кажется происходит в марте. Сижу в оцепенении, и как бы ничего не происходит. Вот у меня например все номера остались на том телефоне, что в Питере лежит. А на этом нет никаких и симка пустая оказалась уж не помню по какой причине. И я никому не звоню, и мне никто не звонит, и все отлично в общем-то. Полагаю, рано или поздно оцепенение пройдет, я превращусь в куколку и жизнь пойдет своим запинающимся чередом. Пока откладываю пробуждение на конец этой недели, если дольше, то уже будет не очень.
Сижу, сморкаюсь, прислушиваюсь к писку в ухе, смотрю старые советские фильмы и в голове все время вертится -- "В эту зиму с ума я опять не сошел. А зима, глядь, и кончилась."
Я, кстати, который уже год, каждую весну с легким удивлением думаю -- надо же -- дожила. Странная мысль, непонятно откуда берется, но такое постоянство наверное следует поощрять, поэтому я ее фиксирую тут.

Песня моряка

Есть люди, которые очень любят стихи, есть, которые пишут. Про себя я затрудняюсь даже сказать, наверное, я люблю их иногда и случайно. Вдруг прочитала что-то необходимое, но не искала специально, а само нашлось. И я не очень люблю, когда там про такое чувство одного человека к другому, чаще всего трагичное. Даже, если хорошие стихи, все равно не очень отражаю по большей части. У меня с ощущениями что-то не так, а тут важно именно со-чувствие, когда ты что-то переживаешь и тебе об этом красиво написали, и ты прочитал и прослезился. Ну, в общем, я Багрицкого читала, он еще в детстве открылся мне не "смертью пионерки", а Сказанием о море, матросах и Летучем Голландце. И как-то вместе с Александром Грином, и его Блистающими Мирами, расположились они внутри небольшого душевного пространства, пустили корни, выстроили волшебные дворцы и рыбацкие хижины, пустили в плаванье баркасы и парусники. Разговаривать об этом было не с кем, а к реальности это не имело ну вообще никакого отношения, ведь меня возили на море и я знала, что на самом деле море не такое -- там пляжи, жара, тети с дядями лежат вокруг, карапузы в панамках, набережная, кафе, хозяева не любят, когда с детьми и поэтому лучше не отсвечивать, а море -- это просто много теплой воды. И весь этот курортный рай не имел никакого отношения к тому, что --

"К этим берегам, поросшим шерстью,
Скользкими ракушками и тиной,
Дивно скрученные ходят волны,
Растекаясь мылом, закипевшим
На песке. А над песками скалы.
Растопыренные и крутые."

Потом-то я поняла, что это не совсем так, но, когда уже выросла и получила возможность видеть то, что я хочу видеть. Но это после, во взрослом уже состоянии миры перемешались, в детстве же границы были довольно четкими -- внутри одно, настоящее, а снаружи другое -- иллюзорный мир, сквозь который надо просто проходить.
В детстве действительно все похоже было на кислоту, когда я первый раз съела лсд -- облегченно вздохнула от узнавания, потому что все вернулось -- яркие краски, движение и шорох листвы, окружающие, с которыми надо просто быть вежливыми и все, а понимать -- совершенно не обязательно, потому что все равно никогда не поймешь -- они большие, а ты нет и вас интересуют совершенно разные вещи, у тебя пространство многомерное, слои смешиваются, перетекают друг в друга, как в акварелях, а у них -- все, как в раскрасках, персонажи обведены четким контуром и за этот контур закрашивать нельзя, потому что будет неаккуратно. И в общем, это занятие безнадежное и скучное -- искать понимания, есть куда более интересный дела.

Или вот еще -- часто снился мне тогда сон, будто я иду гулять, но не в дверь, а прыгаю с балкона. С седьмого этажа и это сначала немного страшно, а потом летишь, крепко приземляешься на ноги в высокую и странную траву, странную, потому что она выше меня ростом и какая-то понятно что живая, но не как я живая, а по другому, и иду куда-то в этой траве, а кругом лето и высокое синее небо с облаками и совсем не хочется играть с девочками, они играют скучно, чаще всего даже и не играют, а прогуливаются под ручку друг с другом и глупо хихикают, и все время против кого-то. С мальчиками тоже было не очень интересно, они любили шастать по подвалам, а мне там не нравилось. Значит я шла одна и о чем-то таком себе думала. И вот это уже не сон, сон -- только то, что я спрыгнула с балкона, а впрочем, непонятно, может и правду прыгнула, очень уж отчетливо это -- веселый страх, полет, приземление на пятки. Ну и вот с этой непоняткой я и прожила все детство -- наверное хорошо, что все-таки не стала проверять -- могу ли я на самом деле прыгать с балкона, или нет; не стала просто потому, что знала -- могу, конечно могу. Так я и осталась жива, хотя фиг знает, возможно и полетела бы, сейчас уже сложно сказать.

* я, кстати, была вполне социалированным ребенком, играла, дралась, не изгой. Читала просто до хуя, поэтому и жила двойной жизнью.


ПЕСНЯ О МАТРОСАХ

А у берега рыбачьи лодки,
Весла и плетеные корзины
В чешуе налипшей. И под ветром
Сети, вывешенные на сваях,
Плещут и колышутся... Бывает,
Закипит вода под рыбьим плеском.
И оттуда, из морозной дали,
Двинется треска, взовьются чайки
Над водой, запрыгают дельфины,
Лакированной спиной сверкая,
Затрещат напруженные сети,
Женщины заголосят... И в стужу,
Полоща полотнищем широким,
Медленные выплывают лодки...
День идет серебряной трескою,
Ночь дельфином черным проплывает...
Те же голоса на прибережье,
Те же неводы, и та же тина.
Валуны, валы и шорох крыльев...
Но однажды, наклонившись набок,
Разрезая волны и стеная,
В бухту судно дивное влетело.
Ветер вел его, наполнив парус
Крепостью упрямою, как груди
Женщины, что молоком набухли...
Ворот заскрипел, запели цепи
Над заржавленными якорями,
И по сходням с корабля на берег
Выбежали страшные матросы...
Тот - как уголь, а глаза пылают
Белизной стеклянною, тот глиной
Будто вымазан и весь в косматой
Бороде, а тот окрашен охрой,
И глаза, расставленные косо,
Скользкими жуками копошатся...
И матросы не зевали: ночью,
В расплескавшемся вдали пыланье
Пламени полярного, у двери
Рыбака, стрелка иль китолова
Беспокойные шаги звучали,
Голоса, и пение, и шепот...
И жена протягивала руки
К мерзлому оконцу, осторожно
Жаркие подушки покидая,
Шла к дверям... И вот в ночи несется
Щелканье ключа и дребезжанье
Растворяющейся двери... Ветер -
Соглядатай и веселый сторож
Всех влюбленных и беспутных - снегом
У дверей следы их заметает...
А в трактирах затевались драки,
Из широких голенищ взлетали
Синеглазые ножи, и пули
Застревали в потолочных балках...
Пой, матросская хмельная сила,
Голоси, целуйся и ругайся!
Что покинуто вдали... Размерный
Волн размах, качанье на канатах
И спокойный голос капитана.
Что развертывается вдали... Буруны,
Сединой гремящие певучей,
Доски, стонущие под ногами,
Жесткий дождь, жестокий ломоть хлеба
И спокойный голос капитана...

III
ПЕСНЯ О КАПИТАНЕ

Кто мудрее стариков окрестных,
Кто видал и кто трудился больше?..
Их сжигало солнце Гибралтара,
Им афинские гремели волны.
Горький ветр кремнистого Ассама
Волосы им ворошил случайно...
И, спокойной важностью сияя,
Вечером они сошлись в трактире,
Чтоб о судне толковать чудесном!
Там расселись старики, поставив
Ноги врозь и в жесткие ладони
Положив крутые подбородки...
И когда старейшиною было
Слово сказано о судне дивном, -
Заскрипела дверь, и грузный грянул
В доски шаг, и налетел веселый
Ветер с моря, снег и гул прибоя...
И осыпал снегом и овеял
Зимним ветром, встал пред стариками
Капитан таинственного судна.
Рыжекудрый и огромный, в драном
Он предстал плаще, широколобой
И кудлатой головой вращая,
Рыжий пух, как ржавчина, пробился
На щеках опухших, и под шляпой
Чешуей глаза окоченели...

http://flot.com/welfare/lito/laydin...nr/part1.htm#28

пятница, 5 марта 2010 г.


У меня есть слова, чтобы выразить все что угодно. Все, что я чувствую и думаю. Это не сложно. Проблемы с пониманием -- а что же именно я чувствую? И -- надо ли это вообще оформлять? Ведь так хорошо -- смотреть молча, не имея звуков и знаков внутри, не размениваясь на объяснения даже самой себе. Не описывать, не чувствовать, не осмысливать, просто быть. Не выражать. Не искать определений. Это очень личное ощущение, индивидуальное в высшей мере -- ни с кем не разделишь и не надо. Персональная радость, кстати, довольно частая. Я не знаю можно ли этому научиться, да и надо ли. Объяснять, рассказывать, показывать и учить -- это тоска. Потому, может, я открещиваюсь от слова "творчество", я не творец а ремесленник, это просто работа. А творчество -- в моем случае это наебалово чистой воды, как у Босха -- вам кажется, что вы чудно и с толком проводите время, а над головой вашей -- яблочко, всем понятный символ обмана. Я не созидатель, скорее я тот, кто говорит -- хватит. Всё. Сидим, не пиздим, смотрим. Ждем превращения.

сожители

Откуда-то они все взялись на мою голову, собирают пыль, не нужны и даже не нравятся. И когда в сотый раз попадется под руку какой-нибудь пыльный голубой бегемотик -- думаешь, ну сейчас-то я тебя, голубчик выкину нафиг. И встречаешься глазами с его -- глупыми и выпученными. И понятно -- что никак не получится выбросить вот этого, который смотрит. И блять, значит он будет по прежнему здесь жить. В какой-то момент я сослала всех этих подселенцев в буфет -- и голубого бегемота, подаренного мне ахуевшими парикмахерами за то, что я побрилась у них налысо, это был как бы такой приз, и розовую собачку, оставшуюся от прошлой жилицы -- балерины Анжелы, и лошадок, привезенных Ваней из Индии, будто оттуда нечего больше везти, и фарфоровых псевдогжельских ангелочков с петушками, подаренных всякими бабушками , и еще какую-то дебиловатую кривую собачку, тоже кем-то кому-то зачем-то подаренную, но живущую у меня, двух розовых свиней с желудями в зубах -- это на год свиньи, белочку..вот белочку я, кажется нашла на улице, и еще кучу всякой мелкоты. Уродцы сидят там тихонько, но ощущение, что когда никого нет, весь зоопарк сползает со своих мест и на мягких неуверенных ногах путешествует по буфетной полке, не оставляет меня. Подозреваю, что они заглядывают и в банки с медом, но доказать не могу. Я просто не помню, какие позы у них были в прошлый раз, я вообще и почти не замечаю -- сидят и сидят, так, иной раз, встретишься глазами с дебиловатой собачкой и подвиснешь слегка, меланхолично размышляя, что вообще-то ты ж любишь пустое пространство..кажется. Но с мельчайшими ничего нельзя уже поделать, мне кажется, что они существуют на тех же основаниях, что и я -- ну просто появились и все, утешает то, что хотя бы молчаливы. От них пыль, но я считаю пыль красивой, как и Норштейн.







А на полках-- портреты людей живых и мертвых, веточки каштана выразительные в своем минимализме -- так похожие на коня и всадника на нем, и все это парой линей, как в наскальной живописи. И бутылочки, флакончики, и пузырьки, лорнет, коробочки, трубки с кальянами, еще какие-то звери -- стеклянные, фарфорофые, глиняные. А стол измазан краской и в комнате темно, а за окном метет метель. Это мартовская метель, она мне нравится, снег падает беспорядочно и крупно. И я фотографирую прямо с того места, на котором сижу, вот --

вторник, 2 марта 2010 г.

на аппараты я с прибором клал

По приезду в Москву, в буфете, была обнаружена банка, на треть заполненная сильно забродившим вареньем.
Я знаю, что хозяйственность меня погубит когда-нибудь, но тем не менее -- в банку была налита вода, а сверху присобачена резиновая перчатка. Прошло несколько дней, перчатка надулась и вопрос -- что со всем этим делать дальше встал ребром. Кто знает -- получится ли у меня вино? Когда снимать перчатку? Что делать с жижей? Процеживать? Или что?

Вот портрет банки --


А это -- то, что вспоминается в первую очередь при таких раскладах. Там все хорошо объяснено, но я на всякий случай хотела бы уточнить

Бурчание

Вчерашний день был сознательно убит просмотром тринадцатисерийного отечественного сериала в котором мне нравились только пальто и общая манера одеваться главной героини и финальные кадры каждой серии, где под песню, исполняемую Барбарой Брыльской все персонажи неторопливо едут на велосипедах по пустой зимней набережной. Остальное -- дурацкое, но день надо было как-то слить, что в общем, удалось. А, еще там был Максим Суханов в качестве бонуса, это мой любимый актер из современных, он очень, очень крут.

Все это случилось из-за того, что простуда одолела меня, если бы я не пошла на Раммштайн, то, возможно, удалось бы взять верх над соплями и кашлем, но гельштат следовало закрыть. Закрыла. Там странная публика была, нелепые люди, передо мной например, плясал, виляя жопой, какой-то клерк в голубой рубашке, у него явно случилась идентификация с происходящим на сцене. То есть он забыл о том, что он так себе, в общем-то никто, мелкий тип, которого ебут на работе, дома и в школе наверняка тоже обижали, но стало ему казаться, что он накачанный красивый гомосексуалист, стоит на сцене, купается в лучах и рычит в микрофон раскатистые тексты, а вокруг огонь и прочие спецэффекты. Поэтому, когда ему велели сесть (не я), чтобы не мешать остальным, он очень оскорбился, как же, ведь в его лице попросили притихнуть весь Раммштайн, не иначе. Оскорбился и никак не мог успокоиться, потому что нет никого ранимее, чем маленький человек, на минуту поверивший в то, что он большой и именно в эту-то минуту кем-то и опущенный. В общем, все это смешно и жалко. С походами же на подобные концерты видимо и впрямь надо завязывать потому что во-первых -- хороша ложка к обеду, во-вторых это имеет смысл в том случае, когда в тебе есть силы слиться в душевном порыве с фан-зоной, кричать там чего-то, плясать, махать руками, дружно потеть, пихаться и жечь зажигалки в лирические моменты. У меня этих сил нет, я не хочу в фан-зону обмениваться энергией, и мне грустно в партере в окружении раздухарившихся офисных служащих. То есть теоретически я могла бы там задумчиво повтыкать, потому что старые песни что-то такое выпускали из памяти, но окружающая публика не способствовала.

Собственно хорошо было до концерта, пока мы шли с Митей от Цветного Бульвара к Олимпийскому, попивая ром из плоской бутылки. Потом эту бутылку пришлось зарыть в твердый снег, потому что никто бы нас конечно с ромом внутрь не пустил. Ну и когда вышли, откопали ее, и потопали обратно тоже было хорошо. Разговаривали о чем-то добродушно (о тщете всего сущего, не иначе), допивали возле страшных клоунов авторства Церителли, до меня наконец доперло, что страшны они своей статичностью, ну то есть, они там как бы в движении все, но движения этого горе-скульптуру передать не удалось, не хватило таланту, поэтому стоят на цветном бульваре жуткие мертвые истуканы, которыми впору детей пугать, или как-то использовать в фильмах ужасов. Совсем-совсем последние капли допивали уже около памятника хорошему человеку, актеру и клону Никулину. Расстались довольные друг другом. Но мне, в общем, было понятно, что простуда теперь затянется, так и случилось. Высморкала уже половину рулона туалетной бумаги и чувствую, что это не предел.

Весна, насколько я понимаю, как и всякая ветреница -- поманила, простудила и спряталась на неизвестный срок. Вот сижу теперь, болею весной. Можно не желать мне выздоровления, я поправлюсь так.

Дело в том, что нет на свете такого скопления людей, где я чувствовала бы себя в своей тарелке. Вот как например бывают дружные компании, они еще фотографируются всей группой, хохоча, или какие-то организации, или партии, или объединения -- единомышленники короче говоря. У меня нет единомышленников, с некоторыми людьми нравится быть по отдельности, но , если их накапливается больше двух, то скучно и все кажутся мудаками (надеюсь, что только кажутся, а не являются ими). Хуй знает, хорошо это или плохо. Но, если кто-то захочет подарить мне небольшой остров в теплом океане, я приму с благодарностью.

*перечитывая, обнаружила, что в тексте часто повторяется слово "хорошо". Решила не исправлять, пусть будет.